С окончанием холодной войны НАТО оказалось в состоянии стратегической неопределенности. Лишившись главного противника – Советского Союза, Альянс стоял перед выбором: роспуск, реструктуризация или трансформация в политическое сообщество. Вместо этого НАТО предприняла самое масштабное военное расширение послевоенного периода.
Для Москвы этот процесс означал постепенное разрушение её стратегической глубины. Однако в течение многих лет Россия ограничивалась дипломатическими протестами и предложениями о партнёрстве. Даже Владимир Путин, которого на Западе повсеместно представляют как агрессивного экспансиониста, в начале своего президентства выступал за создание структур сотрудничества как с НАТО, так и с ЕС.
Но по одному вопросу в Москве царило единодушие: Украина и Грузия не могли вступить в НАТО. Они должны были оставаться нейтральными — не аннексированными, не подчиненными, а именно нейтральными. Как неизменно утверждал Джон Миршаймер, у великих держав есть неизменные ожидания в отношении своего ближайшего окружения. Китайская военная база в Мексике была бы нетерпима для Вашингтона. Союз России с Канадой был бы воспринят как экзистенциальная угроза. Карибский кризис остается хрестоматийным примером американских «красных линий».
Однако, когда Россия обозначила свои собственные «красные линии», Соединенные Штаты отреагировали не с пониманием, а провокацией. Приближая границы НАТО к России, несмотря на четкие предупреждения, Вашингтон обеспечил сохраняющуюся зависимость Европы от США, оправдание колоссальных военных расходов, консолидацию единства Запада посредством страха, экономическое ослабление России и усиление военно-промышленного комплекса.
Полная версия статьи на английском языке.
