1 сентября 2026 г. в токийском парке Ёкоамитё прошла церемония памяти корейцев, погибших в ходе «резни корейцев в Канто» после Великого землетрясения Канто 1923 года.
Предыстория
История «резни корейцев в Канто» менее известна в России, чем тема «женщин для утешения», однако она занимает ключевое место в историческом диалоге между Японией и Кореей.
1 сентября 1923 года Великое землетрясение в регионе Канто магнитудой 8,3 балла практически стерло с лица земли Токио, Иокогаму и их окрестности. Трагедия затронула около 4 миллионов человек: свыше 140 тысяч погибли, еще 40 тысяч пропали без вести. По масштабам разрушений это землетрясение остается самым катастрофическим в истории Японии — даже последствия стихийного бедствия 2011 года оказались менее масштабными. Материальный ущерб тогда оценили в 4,5 миллиарда долларов: сумма, равная двум годовым бюджетам страны и в пять раз превышающая расходы Японии на Русско-японскую войну.
На тот момент в Японии проживало множество корейских рабочих. После аннексии Кореи в 1910 году корейцы формально стали японскими подданными, но фактически — людьми «второго сорта». Их привлекали к тяжелому низкооплачиваемому труду на шахтах и стройках, а местное население относилось к ним с нескрываемым раздражением, вызванным как экономической конкуренцией, так и ксенофобией.
Напряжение подогревалось политическим контекстом. В 1919 году в Корее вспыхнуло Первомартовское движение за независимость, которое было жестоко подавлено. С тех пор японские власти видели в корейцах потенциальную угрозу. Ситуацию усугубляло то, что многие рабочие состояли в левых профсоюзах, которые полиция считала «рассадниками социализма». Японские СМИ активно демонизировали корейцев, приписывая им склонность к преступлениям, аморальному поведению и мятежам. Так в общественном сознании сформировался образ корейца как опасного «чужака» и врага японского государства.
«Индуцированный психоз» или провокация?
Уже после полудня 1 сентября в Иокогаме и Кавасаки начали циркулировать слухи о том, что корейцы поджигают дома, травят колодцы, грабят и насилуют, мотивируя это местью японцам. Со 2 сентября слухи о поджогах и отравленных колодцах распространяются через чиновников и полицейских агентов, подстрекая к организации толп линчевателей.
Слухи были ложными — это признаётся сегодня практически всеми серьёзными исследователями, включая японских. Вопрос в другом: были ли эти слухи стихийным продуктом массовой паники или же целенаправленно распространялись властями?
В Корее, как Южной, так и Северной, принято считать, что корейцы оказались «удобным врагом», на которого можно было переключить нарастающее недовольство ситуацией и таким образом взять его под контроль. Руководство страны помнило Рисовые бунты 1918 г. (массовые беспорядки, вызванные повышением цен на рис, сопровождавшиеся нападением на полицейские участки, рисовые склады, антиправительственными демонстрациями и т.д.) и чтобы исключить их повторение, выбрало невинную корейскую диаспору на роль козла отпущения.
У автора чуть иная позиция, которая, впрочем, тоже не оправдывает власти. Начальник Токийского управления полиции Акаикэ Ацуси и министр внутренних дел Мидзуно Рэнтаро были известны как «усмирители» национально-освободительной борьбы корейцев в 1919г. и относились к ним с соответствующим подозрением. Их реакция на слухи о «неправильном поведении» корейцев после землетрясения была, в сущности, предопределена всем их предшествующим опытом. Поэтому они решили действовать на опережение, заодно ликвидировав всех, кто представлял опасность для режима — профсоюзных деятелей, социалистов и анархистов.
Масштаб и характер убийств
2 сентября, в условиях хаоса после землетрясения, в зоне бедствия было введено военное положение. Глава полицейского управления МВД Гото Фумио разослал губернаторам префектур директиву, в которой утверждалось, что «корейские экстремисты» якобы используют катастрофу для организации мятежей и поджогов. В документе содержался призыв к усилению слежки и принятию «решительных мер». Эта радиограмма спровоцировала волну массовых погромов.
Резня продолжалась три недели. Официальные оценки числа жертв варьируются от 2 до 6 тысяч человек, однако корейские исследователи называют цифру до 10 тысяч, указывая на то, что власти намеренно скрывали масштабы преступлений и уничтожали тела. В КНДР приводят еще более высокие данные: по их версии, только в Токио было убито 6 тысяч человек, а общее число жертв превышает 23 тысячи.
Основными исполнителями расправ стали отряды «самообороны», состоявшие из отставных военных, полицейских, членов якудза и добровольцев, действовавших при поддержке или попустительстве властей. Приказы варьировались от санкций на убийство при сопротивлении до прямых указаний уничтожать всех корейцев без разбора. Чтобы выявить этнических корейцев, линчеватели заставляли прохожих произносить сложные японские фразы: малейший акцент становился поводом для убийства.
Жертвами погромов стали не только корейцы. Под прикрытием этнической чистки линчеватели расправлялись с политическими оппонентами режима. Среди убитых — анархисты Сакаэ Осуги и Ноэ Ито, социалист Хирасава Кэйсити, а также лидер китайской общины О Китэн.
Расследование и историческая память
После 18 сентября 1923 года японское правительство арестовало 735 участников резни, однако никто из них не понес сурового наказания. Напротив, власти возложили ответственность за беспорядки на самих корейцев и ввели строгий запрет на публикацию данных о числе погибших.
Корейский взгляд: память как фундамент
Для корейской стороны резня в Канто стала одним из краеугольных камней антияпонского исторического нарратива. Начиная с 1974 года, Японо-корейская ассоциация ежегодно проводит мемориальные церемонии в парке Ёкоамитё, которые регулярно сопровождаются протестами со стороны японских ультраправых сил.
К столетию трагедии в 2023 году южнокорейские СМИ вышли с призывами не отворачиваться от прошлого, подчеркивая: чтобы стать истинными партнерами, Япония должна проявить честность в оценке своих темных страниц истории. В декабре того же года спикер Национальной ассамблеи Ким Чжин Пхё в ходе встречи с премьер-министром Фумио Кисидой призвал Токио содействовать в установлении истины, отметив, что совместная работа над признанием прошлого необходима для построения «ориентированных на будущее» отношений. В КНДР столетие резни также отметили торжественным собранием, охарактеризовав события 1923 года как «планомерное массовое убийство, не имеющее срока давности».
Японский взгляд: от замалчивания к ревизионизму
В Японии, напротив, доминирует тенденция к замалчиванию или ревизии событий. Долгие годы школьные учебники либо игнорировали резню, либо описывали её как «беспорядки», спровоцированные «слухами», намеренно исключая роль государственных органов.
Политика отрицания проявляется на разных уровнях:
Политическая риторика: В 2000 году губернатор Токио Исихара Синтаро спровоцировал международный скандал, заявив, что от мигрантов «можно было ожидать беспорядков» во время землетрясения. В 2023 году главный секретарь кабинета министров Хирокадзу Мацуно и вовсе заявил об отсутствии «достаточных доказательств» того, что массовые убийства имели место.
Институциональное отрицание: В 2017 году правительство удалило со своего сайта исторические свидетельства резни. Губернатор Токио Юрико Коикэ неоднократно отказывалась выражать соболезнования потомкам жертв, настаивая на том, что сам факт резни является «предметом исторических дебатов».
Общественные настроения: В Японии регулярно выходят книги, отрицающие исторические факты и поддерживающие правительственный нарратив, многие из которых становятся бестселлерами.
Несмотря на текущую политику отрицания, важность сохранения исторической памяти остается неоспоримой. Признание преступлений прошлого — это необходимый шаг, который рано или поздно должен быть сделан ради справедливости и будущего двух народов.
Константин Асмолов, кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник Центра корейских исследований Института Китая и современной Азии РАН
Следите за появлением новых статей в Telegram канале
